Главная >> Информационный сборник >> №14 Апрель, 2014 >> Л.Гатагова. Кавказская война XIX века в исторической памяти

Информационный сборник: №14 Апрель, 2014

Раздел: Дайджест

Статья: Л.Гатагова. Кавказская война XIX века в исторической памяти

Символы исторической памяти естественным образом возникают и закрепляются в недрах массового сознания (либо навязываются сверху). Важные для народа события, даты, имена великих личностей органично импринтируются в сознание, и память о них воссоздается и поддерживается в последующих поколениях.

Общеизвестно, что историческая память в значительной степени мифологизирована. В формировании мифов огромную роль играют латентные источники - семейные предания и легенды, народные песни, официальная и неофициальная топонимика. Создаваемые поколениями мифы не остаются неизменными: со временем они наполняются новыми смыслами, порой трансформируются до неузнаваемости, порой искажаются до невозможности. Отрадно, если мифы имеют преимущественно созидательный, а не разрушительный характер. Впрочем, деструктивным содержанием мифы памяти пропитываются обычно в эпохи перемен, в моменты общественных и политических катаклизмов, когда различные политические силы стремятся привлечь их в качестве платформы для собственного самоутверждения, в целях мобилизации масс либо для создания образа врага.

В России, как и в любом мультикультурном, полиэтническом государстве, понятие «историческая память» отнюдь не монолитно: оно распадается на множество фрагментов, иногда взаимосвязанных, порою контрастирующих и диссонирующих между собою. Иными словами, у разных этнических, конфессиональных, социальных групп населения существует своя, отличная от других, историческая память.

Для многих, хотя и не всех, народов Северного Кавказа знаменательной вехой памяти является Кавказская война XIX в., а культовой фигурой - легендарный вождь горцев Шамиль.

Кавказская война завершилась в 1864 г. Однако «война» ее интерпретаций или, если угодно, трактовок, все еще далека от завершения. Нельзя не признать, что тема Кавказской войны - один из наиболее дискутируемых сюжетов российского кавказоведения. Предметом нескончаемых споров являются как внутренняя природа, корни данного события, так и его внешние формы и проявления. К сожалению, приходится констатировать, что по разным причинам (прежде всего, политического и идеологического порядка) само понятие «Кавказская война» обрело непомерно широкую коннотацию, став аргументом для недобросовестных (с точки зрения научной объективности) рассуждений о 400-летнем противостоянии России и Кавказа.

За прошедшие без малого 200 лет историографическая родословная Кавказской войны обросла столь увесистой «кроной», что нет никакой возможности даже перечислить наиболее значительные научные, документальные, публицистические или художественные тексты, ей посвященные. Ограничимся лишь замечанием, что история истории Кавказской войны по части занимательности может составить конкуренцию самой войне - столь интригующей и во многом поучительной она оказалась.

В русской дореволюционной историографии главным следствием Кавказской войны считалось «победоносное покорение» горцев Большого Кавказа и присоединение стратегически важного региона к Российской империи. Относительно вопроса о глубинной сути войны бытовали самые разные точки зрения. К примеру, генерал Е.А. Головин, командовавший Отдельным Кавказским корпусом, рассматривал «войну Шамиля» в контексте событий на Аравийском полуострове в VII в., а деятельность имама горцев сопоставлял с миссией пророка Мухаммеда.

В советской исторической науке трактовки природы Кавказской войны неоднократно менялись. Так, в 1936 г. И.В. Сталин дал ей определение: «национально-освободительное движение горцев». Это определение стало матрицей для последующих концептуальных разработок. Однако к началу 1950-х гг. вождь резко изменил свою позицию. Причина заключалась в смене общих политико-идеологических ориентиров: прежняя концепция Кавказской войны стала диссонировать с неоимперскими амбициями вождя.

Сталин поручил первому секретарю ЦК КП Азербайджана и председателю Совета Министров республики М.Д. Багирову кардинально пересмотреть оценку Кавказской войны. В 1950 г. в июльском номере журнала «Большевик» была опубликована установочная статья Багирова «К вопросу о характере движения мюридизма и Шамиля». В статье давалось весьма жесткое определение мюридизму, религиозному течению в исламе, духовно освящавшему борьбу северокавказских горцев под началом Шамиля. Не затруднив себя задачей вникнуть в казуистику исламской теологии и даже не делая попыток разъяснить существо вопроса, автор статьи гневно заклеймил мюридизм, охарактеризовав его как одно из наиболее радикальных, реакционных течений мусульманской религии, призывающее к газавату, т.е. к «священной войне» против неверных.

Отныне версия школы М.Н. Покровского, согласно которой движение горцев под руководством Шамиля рассматривалось как народно-освободительное, признавалась глубоко ошибочной. Взамен навязывалась новая концепция, утверждавшая, что это реакционно-националистическое движение, инспирируемое Британией и Турцией. Соответственно, лидеру горцев Шамилю отводилась роль агента влияния этих государств, вынашивавших, по утверждению автора статьи, экспансионистские цели в отношении Кавказа. Таким образом, тема войны была надолго выведена из области науки и перенесена в поле политических дискуссий.

Вслед за развенчанием культа личности последовал очередной пересмотр трактовки Кавказской войны: она вновь обрела статус «национально-освободительного движения». В результате бесконечных политических метаморфоз советского периода Кавказская война превратилась в устойчивый идеологический концепт, по сей день с «завидной» регулярностью востребуемый, в том числе и для оправдания агрессивного этноцентризма и политического экстремизма.

После 1991 г. региональные политические элиты усиленно поощряли местных интеллектуалов к популяризации исторического знания. Центральной темой научных и околонаучных дискуссий на Северном Кавказе, как и следовало ожидать, стала история Кавказской войны и ее трактовок. В прошлом региона не было события более глобального и драматичного. Однако между народами Северного Кавказа никогда не наблюдалось единодушия относительно оценок войны. Это отчетливо проявилось в 1994 г., когда официально отмечалось 130-летие со дня завершения Кавказской войны: некоторые республики уклонились от празднования. Как известно, Шамилю удалось объединить народы Дагестана, Чечни, адыгские и аварские княжества. Но равнинные кабардинцы оставались лояльны России. В войне также не участвовали ингуши, балкарцы, карачаевцы, осетины. Впрочем, многие из них все-таки принимали участие в военном противостоянии - но только на стороне российской армии.

Кавказская война - доминантная составляющая собирательного образа Кавказа, складывавшегося в российском общественном сознании в течение двух с лишним столетий. Это мощное культурно-креативное явление, оказавшее огромное влияние на ход российской истории. Под влиянием войны в российском общественном сознании начали происходить серьезные сдвиги. Внутри общества активизировался процесс конструирования представлений о собственной этничности. Язык, территория, история становились стойкими мифологемами и обретали законченный вид.

Война генерировала весьма специфические формы освоения Другого, Чужого. Она также дала огромный толчок творческой энергии, вылившейся во множестве разнообразных текстуальных и материализованных воплощений: в науке, литературе, поэзии, публицистике и т.д. Война вызвала огромный вал специализированных военно-топографических исследований и описаний. В художественные тексты, эпистолярную литературу вошел новый круг слов и понятий из лексикона кавказских языков.

А.С. Пушкин подарил русской литературе бессмертный сюжет «кавказского пленника». Он же обогатил русский язык множеством ориентализмов (хан, аул, шашка, гарем, евнух, шербет, четки, чалма, Коран и т.д.). Поэту довелось стать очевидцем разворачивавшейся на Кавказе великой драмы военного завоевания: «И воспою тот славный час, / Когда, почуя бой кровавый, / На негодующий Кавказ / Подъялся наш орел двуглавый». Пушкин вывел образ горца - благородного воина, рыцаря чести.

А.А. Бестужев-Марлинский едва ли не первым усомнился в достоверности бытующего в русском общественном сознании представления о жителях гор (сложившегося из многочисленных описаний иностранных путешественников и популярных в те времена авантюрных романов): «Что сказать вам о племенах Кавказа? О них так много вздоров говорили путешественники, и так мало знают соседи - русские, что мне не хочется умножать шайку хвастунов».

Благодаря «кавказским» повестям писателя, производившим неизгладимое впечатление на молодежь, Кавказ превратился в вожделенную мечту для множества молодых людей. Один из ветеранов войны вспоминал: «Странное дело, что за такая страна был тогда Кавказ! Всякий, кто только начинал ощущать невзгоду в жизни, спешил на Кавказ; тот, кто безнадежно влюбился, летел на Кавказ; тот, кто в Петербурге, бывало, наделает каких-либо глупостей, избирает своим местом жительства тот же Кавказ! Истинно, тогда Кавказ составлял как будто страну утоления печалий...» Спустя десятилетия С.Ю. Витте, племянник генерала Р. Фадеева, сделавшего на Кавказе весьма успешную военную карьеру, заметил в своих мемуарах, что «в то время Кавказ манил к себе всех, кто предпочитал жить на войне, а не в мирном обществе».

М.Ю. Лермонтов, служивший в Кавказской армии под началом генерала А.В. Галафеева, командира так называемого Чеченского отряда, одинаково сочувственно относился и к русским солдатам, стоически выносившим тяготы долгой войны, и к «черкесам»: «Люблю я цвет их желтых лиц, / Подобный цвету ноговиц, / Их шапки, рукава худые, / Их темный и лукавый взор, / И их гортанный разговор». Мысль о бессмысленности вражды между людьми прозвучала в его знаменитом стихотворении «Я вам пишу, случайно» («Валерик»), в котором поэт достиг поистине эпического размаха. Кровопролитный бой вызвал у поэта мучительные размышления: «И с грустью тайной и сердечной / Я думал: «Жалкий человек. / Чего он хочет!.. Небо ясно / Под небом много места всем, / Но беспрестанно и напрасно / Один враждует он - зачем?».

Л.Н. Толстой обессмертил одного из главных акторов Кавказской войны, бывшего наиба Шамиля, перешедшего на сторону российской армии. Благодаря Толстому, драматическая история Хаджи-Мурата получила огромный общественный резонанс и навсегда импринтировалась в массовое сознание.

Своими «кавказскими» рассказами и повестями Толстой оказал огромное влияние на процесс формирования русского национального самосознания, частью которого Кавказ стал. Писатель сделал свое видение Кавказа неотъемлемым, базовым элементом русского дискурса о регионе в частности и русского национального дискурса вообще.

В «Кавказском пленнике» Толстой в свойственной ему назидательной манере внушал детям идеи добра и терпимости. Писатель осознавал, сколь важны эти качества для каждого жителя огромной многонародной империи, внутри которой все более обыденным явлением становились встречи с инаковостью, с чужими и даже чуждыми культурами.

Русский человек мог не знать Ермолова, не читать «Хаджи-Мурата», но в каждом из произведений русских «кавказцев» он неминуемо узнает себя и свой народ.

Оценивая значение сюжета «кавказского пленника», невозможно не признать, сколь благотворное влияние он оказал на процесс познания русским общественным сознанием сферы иного, неведомого, непонятного. К примеру, русский офицер и разведчик Ф.Ф. Торнау, захваченный в плен черкесами, прожил среди них долгих два года, прежде чем смог бежать с помощью все тех же черкесов-абадзехов. Его ангелом-хранителем стала женщина по имени АсланКоз, носившая пленнику еду. Задумав побег, Торнау был вынужден довериться ей. Аслан-Коз убеждала его остаться и примириться со своим положением: «Ты сам мне говорил, что у вас для счастья необходимы деньги, хорошее платье, большой дом. Здесь любят тебя без этого, как ты есть; здесь лучше, оставайся у нас!»

Практически все русские поэты и писатели, в разные годы обращавшиеся к сюжету «пленника», обладали редким свойством эмпатии, способностью понимать мир переживаний других и разделять эти их переживания. Пушкину, Лермонтову, Толстому в полной мере был присущ дар идентификации себя с другими: они продемонстрировали удивительное умение проникать в мысли и чувства людей иной этнической принадлежности и веры, понимать логику их поступков, видеть картину мира их глазами, сопереживать и сострадать им...

Грандиозная эпопея Кавказской войны на редкость подробно и детально запечатлена в живописных работах. Одним из первых со зрительным обликом воюющего южного региона русскую публику познакомил М.Ю. Лермонтов, оставивший ценное собрание рисунков, акварелей и картин. Все они делались в основном с натуры и запечатлели горные пейзажи, зарисовки из жизни, боевые сражения. Благодаря Лермонтову русские люди получили представление об ожесточенной схватке русских солдат и горцев у реки Валерик, изображенной на его рисунке «Эпизод из сражения при Валерике». Этот рисунок позднее акварелировал Г.Г. Гагарин, создавший целый ряд «кавказских» картин («Лагерь у второй Муганлинской переправы через реку Алазань», «Группа горцев», «Сражение между русскими войсками и черкесами при Ахатле 8 мая 1841 года»).

В русском обществе большую известность получили полотна, гравюры и рисунки Е. Зичи, В. Тимма, Д. Доу, Н.Г. Чернецова, Л. Дмитриева- Кавказского и других. Особенно много живописных изображений «военной» эпохи оставил баварский художник Т. Горшельт, отправившийся на Кавказ в разгар войны. В августе 1859 г. художник оказался свидетелем пленения Шамиля в 1859 г. Горшельт был среди генералов, офицеров, солдат и горцев, окружавших А.И. Барятинского в тот момент, когда командующий Кавказской армией беседовал в березовой роще с вождем горцев и его сподвижником Юнусом. Художник сделал ряд ценнейших зарисовок с натуры. Благодаря Горшельту, просвещенная русская публика смогла увидеть реалистичную реконструкцию великого политического события. По возвращении в Мюнхен Горшельт создал два эпических полотна: «Пленный Шамиль перед князем Барятинским» и «Штурм Гуниба» и множество акварельных, карандашных рисунков.

Кавказским сюжетам на своих полотнах также отдали дань П.З. Захаров-Чеченец, Е.А. Лансере, В.В. Верещагин, Ф.А. Рубо. Д. Доу изобразил генерала князя В.Г. Мадатова, соратника Ермолова. Художник-маринист И.К. Айвазовский, участвовавший в строительстве Лазаревского форта в долине Субаши, создал картину «Высадка у Субаши», отразившую момент перестрелки между черкесами и высаживающимся десантом. Это полотно позднее попало в коллекцию императора Николая I. Е.А. Лансере создал иллюстрации к «Хаджи-Мурату» Л.Н. Толстого. Известный художник-баталист Ф.А. Рубо познакомил публику со своей версией знаменитых эпизодов Кавказской войны: в «Пленении Шамиля» и «Смерти генерала Слепцова».

Благодаря русским поэтам, писателям, художникам взаимодействие российского и кавказского миров рождалось и развивалось в обширном культурном пространстве. Культура стала общей матрицей, из которой вырастали слагаемые сближения и взаимопонимания.

Война достигла своего наивысшего размаха, когда горцы встали под знамена третьего имама, Шамиля. Мало кто в России сомневался в том, что они окажут ожесточенное сопротивление имперской военной машине. Много позже военный министр Д.А. Милютин риторически вопрошал: «Можно ли было ожидать, что полудикие племена, искони гнездившиеся в недоступных горах, а еще более легкомысленные, шаткие чеченцы перейдут вдруг, как бы по мановению волшебного жезла, из-под сурового гнета главы мюридизма под кроткое, но часто неумелое правление какого-нибудь неопытного русского офицера?»

Некоторые публицисты позволяли себе весьма резкие высказывания по поводу методов ведения войны. Однако скудная информация о жестокостях войск Отдельного Кавказского корпуса (скудная из-за односторонности источников этой информации) более чем уравновешивалась известиями о зверствах горских «хищников» - действительных и мнимых.

Многолетнее противостояние горцев и имперской армии неизбежно сказывалось на обеих воюющих сторонах. Горцы охотно осваивали современные навыки ведения боя и модели оружия, достававшегося им в виде трофеев. В регулярных русских войсках постепенно прижились элементы кавказской народной военной культуры. Сама бесконечность войны, смысл которой никто не мог уловить, сыграла важную роль в превращении полков в своеобразные военные «племена», для которых боевая обстановка становилась образом жизни.

Кавказская война демонизировала образ горцев и одновременно героизировала его. Огромный перевес сил позволил России подавить сопротивление горцев. В 1859 г. в ауле Гуниб произошло пленение имама Шамиля, сдавшегося на милость командующего русскими войсками князя А.И. Барятинского. Факту победы в русском обществе придавалось огромное значение. Правительство оказало Шамилю небывалые почести, вплоть до аудиенции у императора Александра II. Плененный имам был торжественно препровожден в Калугу, где поселился с семьей. Во время своего пребывания в Калуге имам признался, что, действуя против русских, он не знал, с кем имеет дело, не имея даже приблизительного понятия о силе и могуществе России.

Кавказскую войну вряд ли следует считать войной в обычном понимании. В ее арсенале отсутствовали многие атрибуты настоящей, классической войны. Ее «родословная» складывалась из стремительных набегов горцев и точечных операций регулярных войск Кавказской армии, порой принимавших форму тех же набегов. Война десятилетиями «блуждала» по территории Северо-Восточного и Западного Кавказа, затухая в одном месте и разгораясь в другом. Полностью неприменимыми к ней оказались приемы европейской военной стратегии. На театре этой войны не существовало таких пунктов, захват которых означал бы победу, признаваемую обеими сторонами. Однако, несмотря на все это, события на Кавказе запечатлелись в русском сознании как большая война, сродни тем войнам, что столетиями велись с Османской империей. Более того, с первых же лет возник, а дальше только укреплялся стойкий миф о затяжном характере этой войны. Она действительно растянулась на десятилетия, но многие писавшие о ней авторы взяли за правило возводить ее истоки чуть ли не к Персидскому походу Петра I. Даже непосредственный участник войны и один из ее главных летописцев генерал Р. Фадеев раздвинул рамки противостояния, избрав за отправную точку доермоловскую эпоху.

То ли вследствие самого факта войны, то ли благодаря ее итогам, то ли вопреки всему этому, но Кавказ занял в русском общественном сознании особое место. Публицист В.П. Погожев сравнивал его с другими периферийными районами: «Возьмите любую русскую окраину: Польшу, Финляндию, Остзейский край, и вы не найдете во взаимных их отношениях с Россией и русскими того драгоценного (пусть простят мне математическую терминологию) «знака равенства», который... дает право говорить, что край этот завоеван более духом, чем мечом... Где корень этого беспримерного знака равенства? Лежит ли он в добродушной, справедливой и откровенной природе русского человека, нашедшего созвучие в природе кавказца? Или, наоборот, его нужно искать в духовном богатстве древней восточной культуры кавказца?»

Затяжная кровопролитная война не могла не повлиять на восприятие русским обществом Кавказа и его обитателей. И символический Кавказ, и реальная географическая территория прочно впечатались в сознание русского человека, не в пример многим другим регионам Российской империи, не получившим столь заметной общественной известности. Если исходить из установки, что страна - это то, что объединяет всех живущих на ее территории людей, то Кавказ, несомненно, стал знаковой категорией, наподобие Сибири.

Кавказская война, завершившаяся присоединением Кавказа к пространству российской Евразии, заняла заметное место в геополитическом оформлении российского государства. В этом смысле она сопоставима с колониальными войнами европейских государств, не только способствовавшими закреплению их имперского статуса, но и становившимися важной составляющей общенационального духа, фактом культуры. Более того, в позднеимперскую эпоху Кавказ обрел статус некоего теста для русской государственности и культуры - на способность к осуществлению своей «цивилизаторской» миссии.

О характере воздействия войны на культурное пространство говорить сложно. Многие исследователи полагают, что война способствовала торможению процесса сближения и обернулась разрывом межкультурного взаимодействия и формированием множества негативных стереотипов. Другие считают последствия этого растянувшегося на десятилетия противостояния благотворными для развития русско-кавказского культурного диалога и взаимного познания.

С определенностью можно сказать лишь то, что Кавказская война привнесла в русскую культуру обилие новых сюжетов, в том числе и тему свободы в ее глубинном метафизическом смысле. Наличие Кавказа как места для подвига, для славной смерти сыграло важную роль в становлении российской культуры. Военное покорение Сибири и Поволжья прошло до этого периода, завоевание Средней Азии - в основном после. Поэтому романтическое в российской культуре оказалось связано, прежде всего, с Кавказом.

Спустя годы после завершения Кавказской войны один из ее участников, русский офицер Н. Волконский ностальгически вспоминал о своем боевом прошлом: «Это прошлое было такое тяжелое, кровавое, трудное; много пустило оно по миру вдов и сирот, много испортило и надорвало могучих, сильных, здравомыслящих людей; много оно сделало несчастных, нищих - а все его жаль: оно составляло нашу гордость и отсюда истекает вся забота о нем; оно ввелось нам в плоть и в кровь, оно стало нашею привычкою и, имея за собою много бедственного, злого, дурного, оно в то же время имело и свою прелесть».

Нелишне также напомнить о том глубоком убеждении, которое вынес из долгих лет противостояния Шамиль. Вождь горцев выразил его всего в четырех словах: «...В войне счастья нет».

Кавказская война по-разному запечатлелась в массовом сознании россиян. Для одних она - кладезь неиссякаемого исторического мифотворчества, для других - объект политических манипуляций, для третьих - предмет научного интереса и ценный исследовательский сюжет, для четвертых - знаменательная, значимая веха национальной истории. Но для большинства жителей России Кавказская война остается, скорее, смутным воспоминанием о нескольких строках школьного учебника, а в худшем случае - аргументом в пользу исконной враждебности русского и кавказского миров.

 

Людмила Гатагова,

к.и.н, старший научный сотрудник

Центра истории народов России и межэтнических

отношений Института российской истории РАН

журнал «Вестник Российской нации»

Председатель Парламента >>
Мачнев Алексей Васильевич
Мачнев А. В.